Материнский архетип в творчестве Н. А. Клюева: Первообраз. Символ. Структура

Книжное обозрение Опубликовано 14.01.2020 - 11:10 Автор: Сборник научных статей / Ред. В. А. Доманский, А. В. Зубарева, Ю. Ю. Калмыкова, Е. А. Пархомова.

           В раннем творчестве поэта образ Родины пока еще достаточно традиционен и не имеет архетипической семантики. Но уже в предреволюционные годы он значительно углубляется, приобретает символическую коннотацию и то неповторимое, личное, что составляет авторский художественный концепт. Так, в его «Избяных песнях» родная мать поэта Прасковья Дмитриевна наделяется сакральными чертами христианской святой Праскевы Пятницы и даже уподобляется самой Богородице. Не случайно иконы, посвященные Пресвятой Богородице, были особо почитаемы Прасковьей Дмитриевной. Со своей любимой иконой «Явление Богородицы пресвятому Сергию» на руках она не расстается даже в минуты ухода из жизни.  

 

 В «Песни о Великой Матери», Пресвятая Богородица сошедшая с иконы «Утоли мои печали», посвящает в святые таинства героиню поэмы «Песнь о Великой Матери» Парашу, прообразом которой послужила матушка поэта:

На выструге ж в светлице,

Где будут зори шиться,

Для гостьюшки покой.

Черемухою белой

Пройдя земное тело,

В него войдешь — душой! [Клюев 1999, 742].

 

Богородица говорит о жизненном предназначении Прасковьи Дмитриевны (быть матерью «сына сладкопевца») и предсказывает судьбу «святой Руси»:

Запомни, Параскева —

Близка година гнева,

В гробу святая Русь!.. [Клюев 1999, 742].

 

Так Клюев выстраивает свое поэтическое родословие: через свою мать он приобщается к святым таинствам, становится посвященным. В отличие от роли пророка, характерной для русских писателей, начиная с Пушкина, это новая роль поэта в русской литературе.

Традиционный образ Матери-Родины, Матери-Отчизны также наделяется новыми смыслами посредством расширения поэтического пространства, вбирающего в себя славянскую архаику и фольклор, древнерусскую словесность, духовные и  нравственно-религиозные искания своих современников. В поэме «Песни о Великой Матери» архетип Матери выступает как синтетический образ матери поэта Прасковьи Дмитриевны, Богородицы, Руси-Китеж, Великой Руси и Матери Сырой Земли. Но победа «железа» над «землей» оборачивается для святой Руси апокалипсисом. И если трагедия Киевской Руси (у Клюева это общая прародина восточных славянских народов) была связана с братоубийственными войнами, то современная трагедия крестьянской, а шире, христианской цивилизации, мотивируется материубийством:

Душа гумна, душа избы,

Посева, жатвы, бороньбы,

Отлетным стоне журавлем!..

Убита мать, разграблен дом,
И сын злодей на пепелище
Приюта милого не сыщет,
Как зачумленный волк без стаи…
[Клюев 1999, 762].

 

Клюевский апокалипсис – это приход змея-оборотня,  «железного демона» на Русь. Родная земля превращается для русских людей в «Рассею», злую мачеху, и на время оставляют ее все Богородицы, почитаемые в народе:

Семиозерная, Толгская, Запечная,

Нерушимая Стена, Звездотечная,

Нерушимая Стена, Звездотечная, 
Сладкое Лобзание, Надежда Ненадежных, 
Спасение На Водах безбрежных, 
Узорошительница, Споручница Грешных, 
Умягчение Злых Сердец кромешных, 
Спорительница …
[Клюев 1999, 770].

 

На мифологическом уровне приход дикого зверя оборачивается болезнью Матери Земли Сырой:

Болеет мать земля сырая.

И от Норвеги до Китая

Железный демон тризну правит…  [Клюев 1999, 758].

 

Ее спасение Клюев связывает с возвращением святого Егория и Русью-Китеж, потаенным градом в «живых водах» Светлояра. Ее образ   проходит через многое произведения Клюева и появляется в конце  поэмы «Песнь о Великой Матери».

Материнский архетип определил основную тематику прошедшей конференции, по итогам которой был создан научный сборник. Формировался он как единое целое, непросто. Статьи писались и дорабатывались, это был долгий труд, чем и объясняется затянувшийся процесс выпуска сборника, может быть самого сложного совместного научного  труда в клюеведении последних лет. Конечно, это вовсе не значит, что авторам удалось полно и многогранно раскрыть проблематику конференции. Мы только находимся на первых ступенях восхождения к пониманию клюевского комплекса тем и образов, объединенных архетипом Матери, к которому  в свое время обращались Э.Б. Мекш [Мекш 1995], Е.И. Маркова [Маркова 2009], Т.А. Пономарева [Пономарева 2018].

Материнскому архетипу и связанной с ним совокупности идей и образов посвящен первый раздел сборника. В статье «Параскева Пятница и Прасковья Дмитриевна в материнском культе Н. А. Клюева» В.А. Доманского обстоятельно раскрывается тема сакрализации поэтом своей матери, ее соотношение с культом святой Праскевы Пятницы.  В художественном мире Клюева образ родной матушки вписан в историко-культурный контекст. И ее появление в конце поэмы «Песнь о Великой Матери» вместе со святой    Анастасией Узорешительницей связано с вечным кругом материнства, животворящим началом, надеждой на воскресение Руси.

 Продолжает  тему сакрализации  родной матери поэтом в своем эссе Е.И. Маркова «Слезоцвет на могиле маминой», написанном в традиции древнерусских плачей и слов. Автор полагает, что Клюев не случайно смещает дату смерти своей матушки с ноября на 21 сентября, когда отмечался праздник рожениц и урожая, после принятия христианства с празднованием Рождества Богородицы и днем рождения Руси.

Творческие поиски Клюева в создании материнского архетипа представлены в статье Т.А. Пономаревой «Материнский  архетип в творчестве Н. А. Клюева первых лет революции». В ней подчеркивается, что архетип  Великой Матери как колыбели русского бытия, «мистерии избы», станет  концептуальной основой сюжета поэмы Н. Клюева «Мать-суббота» (1922), а в его  главном творении – поэме «Песнь о Великой  Матери» будут представлены  все клюевские формы  материнского архетипа – мать-богиня, мать-земля,  мать-родина-Русь, мать-мудрая старуха. Но уже в первые послереволюционные годы появляется мотив искажения лика родины, а в поэме «Погорельщина» (1928) даже возникает подменный ее образ.

 Необычное по своей форме изложения мыслей философское эссе Ю.В. Линнка «Матриархат Николая Клюева». В нем автор говорит о матрицентрничности поэтического космоса поэта, противопоставляя его патриархату.  Если последний характеризуется закрытостью, отчуждением,  то матриархат, наоборот, открытостью, участием, состраданием. Именно такими качествами, по мнению автора эссе, и наделена родная мать поэта, которая выступает как ипостась великой Матери.

Завершает первый блок статей об архетипе Матери небольшая работа В.К. Семибратова «Стихотворения Н.А. Клюева о матери в антологии сибирской поэзии». Культуролог и библиограф из Вятки дает краткий обзор двухтомной антологии сибирской поэзии «Слово о матери», изданной общественным благотворительным фондом «Возрождение Тобольска» (2011) и, используя контекстный подход, анализирует подборку из четырех стихотворений о матери, включенных в эту антологию.

Статьи об эзотеризме и тайнописи поэзии Н. Клюева составляют второй раздел сборника. По сути, основные идеи данного раздела уже заявлены в статье французского исследователя Мишеля Никё «От тайноведения к тайнописи: эзотеризм поэзии Н. Клюева». Автор раскрывает особенность поэтического виденья мира поэтом, который писал «потайным» языком и мог предсказывать исторические события и даже собственную нарымскую трагедию. Он утверждает, что сложность понимания поэзии Клюева заключается не столько в обильном использовании им диалектной и этнографическиой лексики (это можно легко преодолеть при помощи словарей), сколько в «расшифровке сложной метафорической поэтики Клюева, обусловленной семейными, религиозными, историческими, географическими корнями поэта и его эсхатологическими чаяниями» [Мишель Никё].  О подобном говорил и сам Клюев в поэтических заметках «Львиный хлеб»: «Мой … мир: Китеж подводный, там всё по-другому. Рассказывая про тайны этого мира, я со страхом и трепетом разгребаю словесные груды, выбирая самые точные образы и слова для выявления поддонной народной правды» [Клюев 2003, 59].

Обращение к потайному знанию волхвов, руническому письму,  древнерусской, старообрядческой, секстанской эзотерике, восточной и западной мистике, по мысли автора статьи, «позволяет Клюеву заявить о себе как о хранителе тайного знания о связи микрокосма и макрокосма и о синкретической духовности» [Мишель Никё].  

Истоки клюевской эзотеричности исследует С.А. Серёгина в статье «“Знаки замысла предвечного…ˮ: к истокам клюевской эзотеричности». В статье на основании творчества и биографии поэта утверждается, что клюевский миф «посвящении от народа» имеет разные истоки: это фольклор, славянская мифология и книжная, интеллектуальна культура русского модернизма. Он выстраивается вокруг сюжета о посвященности  в глубины народного знания, понимания его потаенных смыслов. Поэт, по существу, отказываясь от догматического православия, расширяет метафизическое пространство своего творчества до «предвечного», соединяя в нем национальное и всечеловеческое.

С эзотерическим восприятием мира Н. Клюевым связано его отношение к революции, которую поэт первоначально воспринимал как рождения из хаоса нового мира, в котором будет присутствовать его утопическая патриархальная модель. Этой теме посвящена статья французского литературоведа Дарьи Синичкиной «От хаоса к космосу: мотив преображения в лирике Н. Клюева 1920-х годов». Мотив преображения автор статьи видит как во внутреннем мире лирического героя сборника «Медный кит», так и в космическом преображении. Но со временем менялось отношение поэта к революции, и все больше ощущалась его разъединенность с советской действительностью.

Малоизученной теме в русле тематики данного раздела посвящена статья С.В. Байнина     «Сектантский соблазн»: голгофские христиане о творчестве Н. Клюева». Голгофские христиане считали, что все верующие несут ответственность за зло в мире. Они выступали против официального православия и канонической церкви, призывая идти на Гологфу, то есть жертвовать собой во имя христовых заповедей. Первоначально Клюеву импонировали идеи голгофцев, и прежде всего их предводителя И.П. Брихничёва. Именно под его влиянием поэт создал свои «Братские песни», но затем пути гологофцев и Клюева разошлись. В статье прослеживаются периоды сближения, взаимного  охлаждения и  разрыва поэта и И.П. Брихничёва.

 Исследователей творчества Клюева и простых читателей, несомненно, заинтересует статья американского ученого Майкла Мейкина «Николай Клюев и допетровская Русь: общая проблематика и специфические вопросы». Обращаясь к сюжетам, образам, мотивам и аллюзиям древнерусской культуры в творчестве Клюева. Он отмечает свободное обращение Клюева с древнерусскими текстами, говорит об эклектичности клюевских текстов, что не характерно для поэта-стилизатора, в чем незаслуженно обвиняли поэта. Во многих своих произведениях позиция автора амбивалентная: он может быть одновременно и древним книжником и поэтом нового времени.

Еще одна загадка виденья мира «олонецким певцом» рассмотрена в статье Я. А. Гордина «Русский Север Николая Клюева». В ней раскрывается глубинная сущность Русского Севера  как сакрального и таинственного пространства. Нельзя не согласиться с автором, что поэт остро понимал ее «древнюю, органичную, исконную сущность»:

В моих колдующих зрачках
          И ледовитый плеск Онеги

В самосожженческих стихах…[Клюев 1999, 354].

 

Тема «посвященности от народа» в новой политической реальности представлена в републикации и комментариях А.Л. Казаковым «революционных» стихов и «революционной» публицистики Н. Клюева, написанных в период с 1919 по 1925 гг.

Как всегда, в наших Клюевских сборниках закономерно появление раздела «Николай Клюев и традиционная русская культура. Открывает этот раздел статья Н. Заболотской «Образ Богородицы в поэзии Н. Клюева и народной культуре (источники, параллели»). В ней рассматриваются  поэтические интерпретации Николаем Клюевым образов Богородицы,  проводятся параллели с фольклорными текстами и иконами Богоматери.  Особая ценность работы заключается в том, что в ней использованы    архивные материалы Фольклорно-этнографического центра им. А. М. Мехнецова Санкт-Петербургской государственной консерватории и Вологодского областного научно-методического центра.

  Статья К.К. Логинова «О колоколах в народной культуре Обонежья и в творчестве Н. Клюева», постоянного автора Клюевских сборников, посвящена феномену русских колоколов, их разновидностям, семантике  и функциям в поэзии и жизни Клюева.

И.В. Кудряшов и Н. Панкратова в своей статье обратились к образам двух чтимых Русской Православной Церковью святых – царевича Димитрия Угличского и Димитрия Солунского – и рассмотрели роль агиографии в поэтическом мире Клюева, которая, как показывает содержание статьи, является «своеобразным этико-эстетическим эталоном» в его творчестве.

Как известно, особое место в биографии Клюева и его образной системе занимают нарративы и концепты Соловецких островов. Это сквозная тема его творчества, и она соотносится с семантикой Соловков как «Богом данной земли», квинтэссенцией религиозно-нравственно культуры Русского Севера. Этой теме посвящена статья М. Соболевой.

Музыкальная интерпретация произведений Клюева в последние десятилетия находится в поле зрения ряда композиторов (В. Панченко, Г. Свиридов, Р. Леденев, Ю. Буцко, Ю. Фалик, В. Вахрушев). Но именно Р.Ф. Зелинский    создал музыкальные циклы на слова поэта («Избяные песни», «Погорельщина»). Интерпретации композитором мотивов иконы в музыкальном цикле   «Погорельщина» посвящена статья ученицы композитора С.В. Синцовой.

В своей статье «Исторический прототип образа Макария в поэме Н.А. Клюева Песнь о Великой Материˮ» И.В. Кудряшов, обращаясь к широкому контексту, предполагает, что прототипом образа предводителя тайного собрания избранных в поэме «Песнь о Великой Матери» стала выдающаяся личность современника Клюева – Святителя Макария, митрополита Московского и Коломенского, «апостола Алтая», хотя и не исключает существования реального Макария, соловецкого наставника юного Клюева.  

Завершает третий раздел статья А. А. Кулевой «Диалектные наименования одежды в поэтическом наследии Н.А. Клюева». На основании обращения к поэтическому наследию поэта автор статьи делает выводы, какие виды одежды он использовал в описаниях крестьянских типов  «избяного космоса» Клюева и какие функции в поэтике художественных текстов они выполняли.

Небольшой четвертый раздел «Николай Клюев: контекст и жизнь в искусстве» включает в себя статью три статьи. Первая из них юного вытегорского исследователя Елизаветы Ольшуковой посвящена дружбе и простым отношениям Н. Клюева и С. Клычкова. Самое ценное в ней – хронологическая таблица встреч и переписки двух поэтов. 

Обстоятельная статья Л.Г. Берковича посвящена историческому событию: созданию первого памятника Н.А. Клюеву, установленному на родине поэта (скульптор С.Ю. Алипов, архитектор Л.Г. Беркович). Л.Г. Беркович прослеживает все этапы работы над памятником, рассказывает обо всех трудностях, с которыми столкнулись его создатели, помогает читателям статьи проникнуть в творческую лабораторию авторов памятника, удачно подкрепляя свое повествование ссылками на стихи поэта.

 Завершают Клюевский сборник стихи поэтов, составляющие поэтический венок Николаю Клюеву: Дмитрий Дарин «Белые ночи»; Валерий Сухов «Предтеча»; Валерий Доманский «Белое озеро в Томске», «В землю сырую в ту скорбную есень…»; Галина Смелова «Вепсские были», «Поэтам Серебряного века»; Рената Платэ «Что же так тёмен и скор путь…», «Расписные терема».   

Нужно заметить, что данный сборник освещает только сугубо научную часть Клюевской конференции 2016 г. В ее рамках проходило много интересных мероприятий. В очередной раз проходил конкурс детских рисунков на тексты Клюева по трем номинациям: «За раскрытый художественный психологизм», «За лучшие клюевские этюды», «Клюевская палитра».

Запомнилось участникам конференции посещение Феодоровского собора и участие в панихиде в честь Н. Клюева в Нижнем храме. Важным событием также было открытие Музея-Передвижной выставки «Китеж Царской России» в церкви иконы Божьей матери «Всех скорбящих радость» (г. Пушкин, создатель музея – художник Михаил Капралов).

Завершением Клюевских дней в Санкт-Петербурге явилась литературно-музыкальная гостиная  с участием фольклорного ансамбля «Василиса», (художественный руководитель – Наталия Васильевна Протопопова, концертмейстер – Артём Валерьевич Альцагиров), исполнителей – Сергея Чернышева, Анастасии Медведевой, чтецов – Марины Кузнецовой-Миловидовой,  Екатерины Возжаевой, Анастасии Никитиной, художника Игоря Болотова, поэта Галины Смеловой.

 

наверх