Моя жизнь, моя жизнь... Твоя быль

03.04.2017

В нервном, злом, безумном, в несладком содержимом,

зовущимся мной, называемым «он», являющееся сыном –

 

рвётся клеточная частица именуемая хромосома.

Скоро её умертвят, успокоят, чтобы её невесомость

 

была равна нулю, а точнее именовалась вакуум,

ведь ноль это цифра в двоичной системе, где всё двояко.

 

Если кто-то пугает меня или терактом уведомляет,

вероятно для того чтобы в частицу мою залезть меняя

 

мой голос, мой стимул, моё поведение и даже облик,

чтобы превратить меня в зверя, не чувствующего боли.

 

Для каких таких целей мне никто никогда не скажет:

для крови, для земли, для удовлетворения чьей-то блажи.

 

Но пока что я просто злой субъект своего государства

когда меня убивают, то порождают моё злорадство.

 

В нервном, злом, безумном, горьком моём содержимом

уничтожают меня изнутри – моё я и того, кто зовётся сыном.

 

Только моя частица это не цифры шифра, не своды кода,

моя частица это огромный мир души и людского рода.

 

Потому моя часть целого это моя часть чувств на этой планете,

и я, только я, буду задавать себе – быть или не быть на свете.

 

Если злом в сердцах мыслимо управлять злостным взрывом,

то вспышки каждой малой частицы вспыхнут ядерным грибом.

 

Оглянись во гневе, это ты, ты ещё можешь не схватить вирус –

я призываю всех детей этого мира жить на вырост.

03.04.2017

 

***

В вагоне сосед-старик без устали

двигает ложечку в стакане,

чтоб она не терзала соседей спящих,

зря не забавлялась чужими чувствами.

И тут уже не усидеть в вагоне –

его клёпаная обшивка сорвана –

если дума родной дороги сойдётся

с душой, рождённой на иконе.

 

Иногда, объяснять, только репу парить.

Значит, едем дальше, верней взлетаем:

есть среди полей, среди холмов

тихий городок в годах – старец.

Он давне́нько рос, издавна крепчал.

Было во былом – он служил с щитом.

Хлебом-правдой жил, хлебом-солью мил

гостям, а своим – домовая свеча.

 

Есть люди в нём, значит, есть судьба.

Хоть суди-ряди, а поёт душа.

Крепость зацвела, граница отошла.

Ров пристенный, санкам горка – детская гульба.

А весной цветёт кустарник, соловей

зажурчит, дразня во рву ручей, тихоню,

и разбудит звонницу, вокзал, базар, и школу.

Так, что дышит городок, ужо который век.

 

Что же дальше? Едем или катимся?

Хоть с горы, хоть под гору – мы дети малые.

А старик-дедуля спит на лавочке

и во сне вздыхает: на веку-то было всяк.

Только поезд проходящий прогоняет сон.

На перроне все кому не лень что-нибудь продать:

бабки, дети, молодёжь – разжиреть на рубль –

чтобы не скучать сегодня под вечерний звон.

 

Как не вздрогнуть? Кто мы? Дед глаза открыл.

Сон ли, ой ли – путь железный, не изба, не лавка.

Ехать ли нам в ту губернию, где колос в землю сник,

ехать, править ли дедуля честь родовых могил?

Убежать ли в разуме, сгинуть ли на новшествах

соседей бойких дальних и ближних прытких тож.

В набегах про-культуренных, в техногенных пактах

не кануть бы, не ввязнуть бы в их сладкие убожества.

 

Ну, и как же тут не вздрогнуть? Городок ослаб.

Просто жить, как жили предки… нонче, ну не cool.

Старый городок не ice, и нет того, чтоб было alis…

Только храм, да супер-маркет, да российский флаг.

В главном доме воры сборы вводят на народ.

Сбор за нужды, за дороги, за́ воду, за землю сбор

за хорошую погоду и за связь времён…

Граду-старцу не понять уже своей истории.

 

Ну, а разве ручей во рву не уклад небес?

Ну, а разве цвет черёмухи не великая дань?

А перекличка детей с голосами птах?

Это ли не клад – подарок тот – истый благовест.

Что же нам осталось? Как во время оно

созывать собор не для сбора подати,

а чтобы помнить, чей город, что в глазах его?

И живут ведь на свете его новые эпигоны…

2016

 

 

***

Поле, горки да пролески

И столбы, столбы, столбы

От деревни до деревни

Тянут ниточки судьбы.

По холмам да по низинам,

Вдоль забора, через мост,

В доломитовый завод…

У магазина.

 

Дальше скатом по щебёнке,

Да по насыпям путей…

Душу топчем от избёнки

До избёнки без харчей.

Без затей да, без росинки

Маковой – да будет цвет –

Чернозём борозд в посев,

Да каймой осинки.

 

Все цвета бород и рытвин лицевых,

Вся беда на скулах впадин земляных,

Вся душа в озимых, словно выпь

Прокричит и выпьются все сны.

Словно нити мне по горизонту ткут,

Словно бы узором над окном

Вышиты руками матушки родной,

Словно мама тут.

 

Словно нити эти вокруг нас.

Эти вязаные нети братьев и сестёр.

За большим столом, и хлеб, и квас

Как в родне – тот мудр, тот матёр.

Словно слов не надо – свет в окне,

В половицах, на полатях забелён,

На цветных половиках… мой сон,

Словно свет во мне.

 

Словно нет топорных драк – одна семья.

Нет раздора, вздорных дрязг, укоров, ссор,

Уходящих по оврагам, полыньям,

По узлам, да по развязкам. Где топор?

Разрубить просторы долгих лет,

Родных сердец да верных кровных уз

Добрых слов до судорог во рту –

Дай ответ.

 

Путь один и ты один среди равнин,

Вдали чужбин, в лощинах тёмных дней…

Да, ты один, но долгожданный сын

Ты ныне, присно, явно и во сне.

И дольние луга и плоскогорья,

И дальних радужных лугов цвета

Ответом – возвращайся сын всегда,

И в радости, и в горе.

 

Это дорога, вздыхай-не вздыхай уж

Звуком резиновым звонких сапог.

Снова взбираюсь отвалами с краю

зреть работный пейзаж, слышать гудок.

Долгим карьером идти за семьёй

Через крошево блеска кристаллов в излом

Тайн магнезитных, кальцитный мой дом…

Эх, инженер Доломьё*…

 

На любых просторах, на больших дорогах

Пешим или конным, верховным или донным…

На весенних водах, на вечерних зорях

Ожиданье встречи сызнова исконно.

От деревни до деревни, от души к душе

Тянут ниточки в судебностях судеб,

Через поле, через небо каждый день

Ждём совершенств.

2017-18

 

*Де Доломьё – французский учёный

 

 

***

Гонимый как пёс бездомный, блохастый –

Я думал о сытости, да о жилье.

То стало моей паранойей сознанья,

таков на крови был означен мне след.

Стыд как отрава души в унижении

взглядов холодных, снести тяжело.

Было ли утро, вечер уже ли

или мой день механизма подлог?

 

Глаз дикой птицы, клюющей отбросы

с лавки мучных толстосумов – мой зрак.

Рваным крылом, цепляясь о скосы

роскоши крыш рвусь ко взлёту пера.

Все мира часы от безвременья сбиты,

кто же прочтёт часослов обо мне?

Чёрным крылом отливает лучисто

строгая кровная вера в мой нерв.

 

Кожею содранной с шерстью клоками,

спиною чешусь я, паршивый котяр.

Рваны ушей перепонки рывками,

только за то, что я хищный дикарь.

Кто бы ты ни был, родившись на свете,

взоры не прячь, жизнь дана через боль

в малую радость, в новые вести,

многие доли, живущих мольбой…

 

Тогда, в оны дни, вся безмерная правда

жизни саднящей в рёбрах худых

стала всегдашнею костью на завтра,

за ночь слюнявою до красноты.

Сейчас, каждый вдох, каждый миг проходящий 

на запах ловлю, на отсвет во тьме...

как пёс умирающий, тихо урчащий,

умиротворяюсь… ничем и никем.

10.02.19

 

***

Москва – Казань, Москва – Ростов,

Москва – Самара…

Москва – Пекин, Москва – Берлин,

Москва – Мадрид…

Едрит – Мудрит твою на лево – 

нету пары

в которой город сей

не фаворит.

 

Уважаемые пассажиры,

вы движетесь во все концы

с Москвы в любую точку мира

соцветие дорог пестро…

Хандрит – свербит твою направо

от сей пыльцы.

Не много будет ли – не мало?!

Не будь же строг.

 

А как же: во империи родиться,

у моря жить,

растить детей (хотел сказать – не бриться,

но тут как сам),

быть скромником, скоро̀мным обходиться,

почти не пить

и знать, что меньше единицы –

не всегда на хлам.

 

Такого можно всем желать:

любить, плодиться

и помнить, что крепка граница,

что император трон

не гадит и в том оплот…

И пусть о многом не молчится

(хотел сказать – не говорится),

Но мы молчим и в том закон

 

и наш большой поклон

на все четыре стороны.

Летим по свету мы,

тепла как птицы ищем.

Не топлен дом ветшает наш

и ворота̀ отворены̀,

и холод тут изглодан

до буквы «г» без пищи.

 

В глухих местах

кладбѝщенский покой великолепен

в своей душевности,

там наши души спят.

Их телеса̀ далёко,

там, где берег хлебен.

И если есть ещё душа в ком –

она ютится где-то возле пят.

 

Им тяжело лететь,

тяжкѝ обузы на подъём,

и очень может быть, что эти грузы

даны во благо им

откуда-то с небес и благо в том,

что день за днём

они выплакивают рай,

выплачивают пай… с отвагою.

 

Поколение ветра, эпоха потери,

время моления…

За лет десять смешных

от двухтысячной метки

человек опустился (вернее сошёл)

до простого умения:

работать за хлеб, думать во сне,

шагать по рулетке.

 

Но слева на право,

с Правды до Славы,

площадь минуя проулком

и в сквер,

там отдышаться,

стрельну̀ть на халяву

и дальше бежать,

стучать в ту же дверь.

 

Поэтому жить во столице

и бриться

легче, пусть время

демаршем в мозгах…

Здесь в джунглях асфальтовых

легче укрыться,

здесь лезвием срезаны лица

под кайф.

 

Империя в нас –

раскрашенным страхом

мы ждём эпохальных огней

во труде.

Любви вам, миряне,

за красочным мраком

всегда фейерверк льёт

бесцветных чудес.

 

Бездетных идей

и бесчестных творений,

программных дождей

и верховных плетей… –

Империя в нас.

Время «три», на дворе дни

брани со скверной

верхов… сам-третей.

 

И время «три», время free* –

at no cost* от ног го̀стя,

и от души, тьма следов…

Просто грязь

по светлице моей

носят праздно и злостно,

и корыстно – лишь color

в три цвета – покрась.

 

Покрась под цветочки всё,

крась в цвет лиловый,

крась, перекрашивай,

крась в изумруд.

Но картину ту на̀ смех

поднять легко словом

чужим  – камуфляж –

и к чему этот труд.

 

Цветом хаки на майке,

и на русской рубахе,

и по всей лавке мод

возврат будто на GOP.*

А по сути той краски

с military подмазкой

хватило б, чтоб в доме

знак вывести «STOP».

 

Не слышно ни звука

взрывных поколений?

Те врут сами себе,

те денежки рвут

Если были когда-то

в звеньях крепкие мнения,

то в разрыве они,

в немоте ныне мрут.

 

Нет, не слышно ауканья

судеб разорванных…

Выбирают глаза,

выбирают сердца

безъязыкими звуками,

уст утробными зонами,

что предложат на лавке

мясного дельца.

 

Снова гул за подкоркой,

снова горечь в подкормке,

снова боль (хотел сказать: ноль)

в кулаке.

Снова всё во столице

смешалось чертовски:

кто плюёт, кто снуёт…

кто умрёт на реке.

 

Рассмешите до слёз –

новостями сгущают

молоко и житьё наше –

приторно пить.

Мы живем, чтобы жить,

чтоб чрезмерно нища̀я,

из панельных застенок

не уходить.

 

На реке можно жить,

на реке мы родившись,

в подземные своды

вагонов и рельс

внедряем свой разум

и сердце, и грыжи,

и в круглом стекле

рвём инстинкт, ждём рефлекс.

 

Все порты и вокзалы

освящённые для

всех черепных коробо̀в

и глазниц –

на табло, в проводах,

чуем кто нам родня,

в слёзных экранах

всемирных столиц.

 

В бесправии и

на безволии мы,

все панельные нервы

измызгав обильем величий,

всё вгоняем в новый раствор

шлакоблочные наши умы

и строим башню 

בָּבֶל * недостроенную по-столичьи.

 

 

Всё же в мире цветном,

в чёрно-белом,  в неоне,

в ультра-ярком, мы ждём

солнца светлого выси

каждой новой весной

на любом небосклоне:

Вильнюс – Мапуто, Сидней – Ванкувер,

Бандунг – Каир, Москва – Тбилиси…

16.11.18

 

free* - свобода

at no cost* - без каких-либо затрат

 

GOP* - Grand Old Party (Republican Party) – Великая Старая Партия, Республиканская партия США, наряду с Демократической, одна из двух основных политических партий США.

 

*בָּבֶל (др. евр.) Babel - учёные полагают, что название Bābili(m) стало результатом переосмысления более древней формы babil(a) в рамках народной этимологии. Считается, что топоним babil(a) имеет несемитское происхождение и связан с каким-то более древним, неизвестным языком, вероятно протоевфратским, но не исключено, что и с шумерским. (Википедия)

***

В следующий год вхожу,

чего и вам желаю.

Так… не мудреные слова,

так, свечи догорают.

Хоть столько времени ещё,

хоть столько песнопений…

От прошлых, давних лет прощён,

прошу: дай Бог смирения.

 

Квартет играет. Смех слезами.

Морозно так, что горячо.

Всё в прошлом, с этих пор бросаю

сводить с самим собою счёт.

Лицо пылает. Верно, неминуем

вот этот ещё незнакомый год –

ещё на грани, у черты, уже ликует,

перешагнул же гоголевский чёрт.

 

Годите, пестуйте, вы россы предстоите

не году и не веку – всеновье сей земли…

то вехи воли рода, дай Бог, Сынови жити,

но в мифы жизнь уходит – каков грядеши лик?

И я, сын матери, сын рода, человече слабый,

смотрю на Троицу как на три ветви из зерна,

три круга мира и три брата из семейства Слави:

из триединства словно сон, любовь – Она.

 

Дай мне уйти от всех своих начал,

укрыться, сбыть все свои тяги

на игры, лавры, право, чары,

с мечты сожги все стяги.

Прошу, молю, и рвусь на части,

и хмель в душе, и в сердце кровь –

ритмичной музою бьёт струны страсти,

манит. Дай Бог уединенья кров.

 

И вот тогда я вижу, сон ли… сна ли

воплощение в житейства новь и Явь.

Вот старым, светлым деревЕнством осияна

дорога новая – согрей мне душу Правь.

Снега хрустящей колеёю. В борозды новый выкат

саней… до белой росстани где, дай мне Бог, мой дом.

Здесь мнится мир славян от мала до велика –

всей семьёй большою за одним столом.

 

И ждёшь… во благо ли, со злобы ли говеешь

с трепетом, в сердцах¸ чуть жутко.

Молитвы будто шепчешь и не смеешь

смотреть, когда забрезжит Нави утро.

Когда же радость на крыльцо вбежит

и валенки, не обстучав, бросит под лавку,

и к печке лёгкими ступнями пригвоздит

моё смятение и рвение в добавку.

 

Лунным светом приберёт, дрова подкинет,

Запоёт печной трубой, куплеты вспомнит.

В тихой ночи свет, в душе дай всем, отныне

быть, и присно, и во веки преисполни.

Чую близятся к рассвету вечерочки

близ диких и диковинных окраин –

с новым днём тебя моя отрада. Авва Отче!

Прошу испить любовь – глоток, вкус рая.

 

Морозно на дворе. Печальна песнь к утру.

И новый год не нов, и не видать звезды

над шапкою избы. Под веком туч сонливый круг

зрачка луны прищурен облаком седым.

Дым из трубы как след скатившейся слезы

прозрачен, но нет здесь скорби, нет тоски.

Здесь только добрый Дух, Отец и Сын,

и Мать – Заступница семей мирских.

 

Дай Бог не просыпаться.

 

30.12.93 – 28.04.2017

Твоя быль…

Моя жизнь, моя жизнь,

наблюдение жизни.

Моя скучная жизнь

увядание мысли.

Твоя лучшая быль

измерение выси,

изменение чисел,

извинение рифмы.

Что ещё рассуждать,

но обрывки, отрывки,

Твоя лучшая быль –

свет нелепой улыбки.

Наблюдение слов,

соблюдение шифра,

моя скучная жизнь –

нелюдимости ширма.

Поздней ночью и в цвете

Твоя лучшая пыль.

Увядание смерти,

моя тихая быль.

 

Моя жизнь, моя жизнь,

моя скучная рифма,

но моя всё равно она –

Твоя лучшая цифра

В моём сборнике чисел,

где храню лишь тот день я

когда было за жизнью

моё наблюденье.

Жизнь, она не однажды,

она постоянна,

она слаженна-сглаженна,

иль кочка, да яма.

Она чаще как дикость

звериная прёт сама,

но бывает как тихий,

слабый зверёк, так мал.

Моя жизнь исчезает

в сумятице бега.

Слово -за- значит – свет,

-против- будет – тенета.

Замирает она,

мне и ладно, и грустно

словно рая цена

стихание чувства.

 

Моя жизнь для меня,

моя жизнь мой подарок.

Твоя лучшая явь,

среди явностей странных.

Среди рваных нирван,

многогранных окраин,

среди дареных, пряных,

рядных, ряженных таен.

Моя тихая жизнь

в одиночестве мёртвом –

упоенно вершит дни

сродни натюрморту.

Моя жизнь для меня,

моя жизнь, моя слабость –

мне не жаль ей ни дня,

лишь бы не разболталась.

Впрочем, все её дни

я меняю на ночи

и в ночные огни

я с ней не разговорчив.

Моя долгая ширь,

упоена и смирна,

между крышами-ширмами

обернулась квартирно.

Моя жизнь, моя жизнь

моя тихая радость

умирает кажись…

я спешу поднять градус.

Подошла ко мне еле

и еле спросила:

Я сегодня не ела,

Дай копеечку, милай…

Я смотрю, я не верю,

Ты кто, вопрошаю,

Если ты моя жизнь,

отчего так ветшаешь?

Отчего так несчастна?

От кого убегаешь?

Разве жив я напрасно?

Разве жизнь это страшно?

Знаю я, что без жизни

нет появления,

нет слов и нет строк,

нет в любви объяснения.

Без неё нет явлений

и не объяснима

моя тайна зернистая

как фотоснимок.

Моя тайна шершавая,

поблекшая в трещинах,

сангиною ржавою

с сепией скрещенной –

цветом бесцветности

прошлого гаснет…

Впрочем, есть честь на стих

это как праздник

красок и радости,

как у художника,

старого мастера,

живопись сло̀жена

чистыми зѐмлями

с чистою правдою,

с дельными целями,

людям во здравие.

 

Моя жизнь – моя тайна,

моё умирание,

моя тихая жизнь

в далёкой окраине

умиротворять дано

мир во смирении –

смирной и ладаном –

ладным творением.

Жизнь, моя жизнь

долгие проводы,

поле во ржи,

да долгие бо̀роды.

Долгие бо̀розды

солью землистою

пряны и горестны

горечью близкою.

Луч серебрит

Твою бархатѝстую

пыль от орбѝт,

воспалённую искрою.

Твою лучшую быль

в мерцании пыльном

словно бы слово был –

по̀лно поле полыни…

Моя тихая жизнь

средь людей и во вне

соверши… заверши

моё наблюдение.

08.03.19

 

наверх