ТЕМА «ФРОНТИРА» В ХУДОЖЕСТВЕННО-ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИХ ДИСКУРСАХ С. А. ЕСЕНИНА

Критика/Публицистика Опубликовано 22.10.2017 - 23:23 Автор: Валерий ДОМАНСКИЙ

Наряду с понятиями «пограничье», «граница» в культурологических и филологических дискурсах употребляется также понятие «фронтир» (англ. frontier — «граница, рубеж»). Первоначально оно использовалось для обозначения границы, рубежа, места встречи цивилизации и дикости и впервые было введено американским историком Фредериком Тёрнером (Frederick Turner) в 1893 г. в его докладе «Значение границы для американской истории», а затем он дал ему развернутое научное обоснование в сборнике статей «Фронтир в американской истории». Под фронтиром, применительно к американской истории, Тёрнер понимал границу между освоенными и неосвоенными землями и определял его как взаимодействие, встречу колонизаторов с местным населением и окружающей средой1.

В работах Люсьена Февра и Альфреда Рибера данное понятие получило более широкую семантику. Исследователи рассматривали его как рубеж, пограничную зону, где происходит встреча и взаимодействие между различными этно-политическими системами, культурами и их субстратами2. Не употребляя понятие «фронтир», в сущности, о нем говорил и М. М. Бахтин, когда развивал свою теорию диалога культур: «Внутренней территории у культурной области нет: она вся расположена на границах, границы проходят повсюду, через каждый момент ее, систематическое единство культуры уходит в атомы культурной жизни, как солнце отражается в каждой капле ее. Каждый культурный акт существенно живет на границах…»3.

Свое понимание жизни на рубеже, пограничье как жизни в условиях диалога Бахтин экстраполирует и на частную жизнь человека, его трансгредиентные4 моменты, полагая, что «ценностный вес жизни действительно переживается лишь тогда, когда мы входим в нее (вживаемся), становимся на ее точку зрения, переживаем ее в категории я»5.

При кажущейся синонимичности двух понятий — «пограничье» и «фронтир» — между ними все же имеется некоторое отличие. Фронтир — это граница между миром освоенным и неосвоенным, известным и неизвестным, старым и новым, влекущим и отталкивающим, пугающим. Индивидуальная жизнь мыслящего, чувствующего и действующего человека – это постоянное очерчивание и пересечение границ: общественных норм, традиций, культурных миров, отношений и понятий, «собственных внутренних барьеров»6. Границ реальных, воображаемых и даже мистических. Вхождение в другой мир влечет за собой отталкивание, отказ от прежней картины мира, системы ценностей. Но по мере вхождения в новый мир все больше обозначаются его недостатки, и все больше ощущается ностальгия по утраченному.

Жизнь на границах есть условие осуществления диалога культур, диалога в культуре и в сознании мыслящего и ищущего человека. Но прежде всего это свойство художественного мышления и рефлексии любого крупного поэта или писателя. Движение и изменение границ в его восприятии и воссоздании действительности, истории и культуры показывают, как меняется его мировоззрение, его система ценностей, картина мира. Подтверждением этому являются мысли Л.Н. Толстого, высказанные в письме к своей тетушке А.А. Толстой 20 октября 1857 г.:  

«Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать не торопясь, аккуратно все только хорошее. Смешно! Нельзя... Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать, и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость»6.

Способ выражения и восприятия мира, общества и индивидуального человека, границ их соединяющих и разделяющих у каждого писателя выражается посредством ключевых концептов как основных единиц ментальности, в которых содержится понятийное, символическое и образное содержание явлений культуры. С. Есенин, живший на рубеже двух эпох, разломе российской цивилизации, используя эти ключевые концепты, выразил фронтирные явления российского культурного универсума. Его поэтический космос — это бытие на границе двух миров, двух Россий — Руси уходящей и России новой, советской. Первоначально юный поэт выступал певцом, апологетом России народной, крестьянской с ее вековыми традициями и устоями. Свою идеологическую позицию он очень конкретно выразил в одном из своих самых известных ранних стихотворений:

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза7.  

 

Начало творчества поэта совало с подъемом национального самосознания в годы первой мировой войны, созданием в 1915 г. при поддержке Николая II «Общества возрождения художественной Руси». Своей главной задачей это «Общество» ставило широкое ознакомление жителей России с самобытным древним русским творчеством во всех его проявлениях.  Особое значение в культуре этого периода придавалось романтизации крестьянской России, русской деревни с ее традиционным бытом, обычаями, нравами, природой. В творчестве новокрестьянских поэтов русская земледельческая культура стала рассматриваться как поддонная Россия, Россия-Китеж, хранящая в себе подлинные сокровища народной души, народного бытия, нетленной русской красоты.

В революционные годы новокрестьянские поэты верили, что революция призвана установить крестьянский рай на земле. Клюев пытался связать христианство с коммунизмом, рассматривая избу и поле как ключевые концепты всемирной цивилизации. Есенин, ощутив невиданную раскрепощенность и зашкаливающую свободу, в своих «маленьких поэмах», богохульствует, хотя совсем недавно создавал стихи религиозного содержания, такие как «Калики», «Пойду в скуфье смиренным иноком…», «Шёл Господь пытать людей в любви…», «Не ветры осыпают пущи…» и др.

В своем неистовстве поэт крушит до основания старый мир, предает анафеме русские святыни, издевается над родной верой и даже Христом:

Проклинаю тебя я, Радонеж,

Твои пятки и все следы!

              <...>

Ныне ж бури воловьим голосом

Я кричу, сняв с Христа штаны:

Мойте руки свои и волосы

Из лоханки второй луны (II, 67).

 

Разрушая до основания в своем поэтическом мире «святую Русь», Есенин творит свой собственный миф о новой, иной России — Инонии, где будет новая вера, новый Бог, новый Назарет, а главное — наступит счастливая и радостная жизнь:

В синих отражаюсь затонах             

Далеких моих озер,

Вижу тебя, Инония,

С золотыми шапками гор (II, 63).

 

Но уже через год (1919) и в письмах поэта, и в его творчестве ощущаются разительные перемены в мироощущении: вместо радужных надежд — скорбные песни, звучание «трагических мелодий заупокойной литургии»8.

В экспрессионистской поэме «Кобыльи корабли», в которой, кажется, поэт душу выворачивает наизнанку, где, «хаос одерживает победу над космосом», апокалиптические мотивы перекликаются с «языческими представлениями о конце света как торжестве сил хаоса и мрака» 9:

Слышите ль? Слышите звонкий стук?

Это грабли зари по пущам.

Веслами отрубленных рук

Вы гребётесь в страну грядущего (II, 77).

 

Нужно заметить, что тема всемирного апокалипсиса, торжества Антихриста, «Зверя из бездны» в постреволюционные годы становится сквозной темой   в русской литературе и культуре (Д. Мережковский, Н. Бердяев, П. Флоренский, Е. Чириков). Но у Есенина она имеет свою особую окраску, как на идейном, так и на образно-архетипическом уровнях. На идейном уровне — революция и последовавшая за ней гражданская война нарушили природные циклы жизни и привели к гибели тысячелетней крестьянской цивилизации, в основе которой единство жизни человека, растений и животных. Есенин переосмысляет традиционные архетипические образы: смиренные тучи превращаются в свору шакалов, «изглодавших» небесную твердь; плодотворящие чрева (в поэме «рваные животы кобыл») олицетворяют смерть и смрад жизни. Обетованным раем, «страной грядущего» становится страна мертвых, куда вместо весел гребут кистями «отрубленных рук».

Интересно сопоставить апокалиптику С. Есенина, ощущение которой всегда возникает на фронтире, разломе двух миров, с апокалиптикой другого поэта серебряного века О. Мандельштама. Если Есенин передает ее посредством национальных кодов и образов, восходящим к земледельческой культуре, то Мандельштам обращается к культурным кодам античной и европейской культуры. Так, в стихотворении «Декабрист» крушение дореволюционной России представлена посредством образов Леты и Лорелеи.  Гибнет Россия, подобно неуправляемым кораблям, чьи рулевые, околдованные красотой и пением прекрасной Девы, не справились с управлением. Гибнет, заворожённая сладкими песнями о свободе и равенстве:

Все перепуталось, и некому сказать,

Что постепенно холодея,

Все перепуталось и сладко повторять:

Россия, Лета, Лорелея10.

 

В стихотворении «На страшной высоте блуждающий огонь…» закат прежней российской цивилизации репрезентируют образы Петрополя, умирающего великого города, над которым, как над погибшими воинами, носится блуждающий огонь — огненные Валькирии:

На страшной высоте блуждающий огонь,

Но разве так звезда мерцает?

Прозрачная звезда, блуждающий огонь,

Твой брат, Петрополь, умирает11.

 

У Есенина в последующие годы отношение к советской власти и советской России становится более сложным. С одной стороны, он пытается вписаться в новую жизнь, заводит приятельские отношения с представителями власти, его даже принимает в Кремле всесильный Л.Д. Троцкий. Так, после одного посещения Кремля Есенин восторженно пишет Айседоре Дункан в письме от 29 августа 1923 года: «Был у Троцкого. Он отнесся ко мне изумительно. Благодаря его помощи мне дают сейчас большие средства на издательство» (VI, 158).

Многие произведения Есенина послереволюционных лет также свидетельствуют, что он желает посвятить свой поэтический дар новой советской России, о чем декларативно заявляет в своих «Стансах»:

Хочу я быть певцом

И гражданином,

Чтоб каждому,

Как гордость и пример,

Быть настоящим,

А не сводным сыном

В великих штатах СССР (II, 135).

 

Другие же стихотворения наоборот свидетельствуют о приверженности поэта «Руси уходящей», «золотой бревенчатой избе». Эта пограничность сознания поэта, стремление одновременно принадлежать «голубой Руси» и России советской обнаруживается в ряде произведениях Есенина («Спит ковыль. Равнина дорогая…», «Несказанное, синее, снежное…», «Письмо деду», «Возвращение на родину», «Русь советская»).  

Свои колебания по отношению к революции и советской власти поэт вполне определенно высказывает в своем письме к А.Б. Кусикову от 7 февраля 1923 г. «Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался —и скрывается какой-нибудь ноябрь» (VI, 154).

Вместе с тем эти фронтирные явления поэтического мира Есенина свидетельствуют о его выстраданном чувстве любви к родной земле, которую он «воспевал всем существом поэта». Поэтому его любовь, как и любовь лирического героя лермонтовского стихотворения «Родина», — чувство сложное и противоречивое, включающее в себя печаль, страдание, порой презрение и отчаяние.  С особым трагизмом и сердечной болью это чувство выражено в загадочной поэме Есенина «Страна Негодяев», которая до сих пор еще глубоко не прочитана исследователями. Именно ее фронтирные ситуации позволяли в свое время исследователям интерпретировать поэму как произведение, разоблачающее американские прагматические ценности, которые связаны с обесцениванием духовности12. Резко поменялась оценка поэмы в начале 1990-х гг. Под «Страной Негодяев» уже понималась советская Россия с ее вождями-авантюристами. Но прошло время, и сейчас очевидно, что в поэме ведется диалог о двух альтернативных путях развития мировой цивилизации, каждый из которых имеет свои достоинства и недостатки. Их можно обозначить как оппозицию «цивилизация – культура». 

Концепты России уходящей и России новой в творчестве Есенина 1920– х гг. коррелируют с такими оппозиционными парами, как дом и бездомность, город и деревня, мир дерева и железа. Первоначально концепт дома в лирике Есенина может быть прочитан в русле традиционных представлений о доме, который вбирает в себя мифопоэтические представления русского народа, его сакральные, символические значения: дом-жилище, дом-семья, дом – «мир свой», дом-Храм, дом-Родина. Сквозным мотивом лирики поэта является мотив расставания и встречи с родным домом. Но при этом расставание с родимым домом для поэта одновременно и прощание с «голубой Русью».

 Есенинская тема покинутого и вновь обретенного дома, ухода и возвращения, включает в себя и мотив блудного сына, который особенно пронзительно звучит в лирике и лирическом эпосе этого периода:

Снова вернулся я в край родимый.

Кто меня помнит? Кто позабыл?

Грустно стою я, как странник гонимый,

Старый хозяин своей избы (I, 288).

Образ дома в лирике Есенина связан с домом-Россией. Но в трагический период послереволюционной реальности рушится традиционный крестьянский дом, его пытаются заменить «общепролетарским домом» (А. Платонов. «Котлован»). Вымирает традиционная русская деревня, утрачивает свои духовные грибницы крестьянская культура, сгорел от пожара родительский дом. Нет места в новом доме его певцу:

Я никому здесь не знаком,

А те, что помнили, давно забыли.

И там, где был когда-то отчий дом,

Теперь лежит зола да слой дорожной пыли (II, 95).

Творчество Есенина 1920–х годов все проникнуто мотивом бесприютности, скитальчества, бездомности. Бездомности лирического героя в общероссийском доме, родной стране:

И в голове моей проходят роем думы:

Что родина?

Ужели это сны?

Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый

Бог весть с какой далекой стороны (II, 95).

Строительство в революционные и послереволюционные годы нового, советского дома обернулось всеобщим бездомьем и бесприютством. В то время, когда пролетарские поэты воспевали «коммуной вздыбленную Русь», Есенин одним из первых в нашей литературе с болью в сердце пишет о Руси бесприютной, судьбе тысяч и тысяч советских Оливеров Твистов. Нет будущего у страны, у которой дети беспризорные, оставлены на произвол судьбы:

Но есть на этой

Горестной земле,

Что всеми добрыми

И злыми позабыты.

Мальчишки лет семи-восьми

Снуют средь штатов без призора,

Бестелыми корявыми костьми

Они нам знак

Тяжелого укора (II, 101).

Это бытие на границе двух миров Есенина и его лирического героя маркировано также кодами «мир живой» и «мир железный». Одним из первых, кто ввел в литературный обиход эти коды, был Р.В. Иванов-Разумник. В своей статье «Земля и железо», анализируя сборник стихотворений Н.А. Клюева «Мирские думы», он отмечал, что его поэзия заключает в себе «мудрость земли», подлинной культуры Востока, противостоящей «железной» цивилизации Запада13. Эта мысль Иванова-Разумника, кажется, в полной мере могла бы относиться и к Есенину. Если обратиться к его поэме «Сорокоуст», то, действительно в столкновении города и деревни, мира живого и железного поэт видит новый всемирный апокалипсис, не случайно поэма начинается аллюзией из «Откровения Иоанна»:

Трубит, трубит погибельный рог!

Как же быть, как же быть теперь нам (II, 85).

Ассоциативно «погибельный рог» в поэме восходит к трубам семи ангелов из «Откровения святого Иоанна Богослова (Апокалипсис)», а более конкретно — к трубе Первого Ангела, возвещающего гибель растительного мира: «Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела». (Откровение Иоанна. Гл. 8, ст. 7)

По мере развития лирического сюжета поэмы действие конкретизируется и переносится в мир земледельческий, природный. Поэт изобретает два ключевых образа – «железного коня» и «красногривого жеребенка», – символизирующих конфликт «мира живого», природного и «мира железного»; города и деревни; электрического, механистического мира и мира одухотворенной тысячелетней крестьянской культуры. Образы поэмы контрастируют со стихотворением Владимира Кириллова «Железный Мессия», в котором «мир железа», железные машины приходят в мир, чтобы занять место Мессии, Спасителя:

Вот он – спаситель, земли властелин,

Владыка сил титанических,

В шуме приводов, в блеске машин,

В сиянии солнц электрических.

 

Думали – явится в солнечных ризах,

В ореоле божественных тайн,

А он пришел к нам в дымах сизых

С фабрик, заводов, окраин14.

 

В есенинской поэме мир природный, древесный обречен на гибель перед безжалостным миром железа, бездушной машинной цивилизацией. Тонконогого жеребенка, тысячелетиями олицетворяющего красоту и гармонию земледельческого мира, навсегда оставляет в далеком прошлом «железный конь»:

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней

Победила стальная конница? (II, 83).  

 

С есенинского «Сорокоуста», по существу, начинается одна из основных тем в литературе XX века, породившая целую библиотеку произведений об экологической катастрофе, которую несет миру технический прогресс (В. Белов, С. Залыгин, Ф. Абрамов, В. Распутин, В. Астафьев, Ч. Айтматов, Н. Рубцов и др.).

Но было бы глубоким заблуждением считать Есенина противником технического прогресса, хотя эту точку зрения мы часто встречаем в литературоведческих работах о его творчестве. Здесь конфликт намного глубже: это конфликт между цивилизацией и культурой. И поэт его выразил, находясь в позиции фронтира между ними. Так, в своем очерке «Железный Миргород» Есенин вполне определенно говорит о преимуществах технического прогресса, без которого крестьянская Россия обречена на нищету. Надо заметить, что еще в начале-середине XIX века об этом писал еще Алексей Степанович Хомяков, который в своей книге «О старом и новом» отстаивал необходимости использования достижений европейской цивилизации при сохранении российской национальной самобытности15. У Есенина конфликт между цивилизацией и культурой приобретает новый формат. Обратимся к тексту есенинского очерка:

«Когда я вошел в корабельный ресторан, который площадью немного побольше нашего Большого театра, ко мне подошел мой спутник и сказал, что меня просят в нашу кабину.

   Я шел через громадные залы специальных библиотек, шел через комнаты для отдыха, где играют в карты, прошел через танцевальный зал, и минут через пять чрез огромнейший коридор спутник подвел меня к нашей кабине. Я осмотрел коридор, где разложили наш большой багаж, приблизительно в 20 чемоданов, осмотрел столовую, свою комнату, две ванные комнаты и, сев на софу, громко расхохотался. Мне страшно показался смешным и нелепым тот мир, в котором я жил раньше.

   Вспомнил про "дым отечества", про нашу деревню, где чуть ли не у каждого мужика в избе спит телок на соломе или свинья с поросятами, вспомнил после германских и бельгийских шоссе наши непролазные дороги и стал ругать всех цепляющихся за "Русь" как за грязь и вшивость. С этого момента я разлюбил нищую Россию» (V, 162).

Но дальнейшее погружение Есенина в западный мир обернулось для него глубоким разочарованием в европейских ценностях, о чем свидетельствуют как материалы очерка «Железный Миргород», так и письма поэта из-за границы.  Принимая достижения технического прогресса, которому мир прежде всего обязан Европе и Америке, Есенин отвергает прагматизм и конформизм западного мира, его бездуховность и мещанство, которое граничит с идиотизмом. Так, в письме к А.М. Сахарову из Дюссельдорфа от 1 июля 1022 г. он пишет: «Что сказать мне вам об этом ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом?

Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет. Здесь жрут и пьют, и опять фокстрот. Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет. В страшной моде господин доллар, на искусство начхать – самое высшее музик-холл» (VI, 139).

Поэтому в сытой Америке и Европе Есенин все больше говорит о своей любви к нищей России. Надо заметить, что в советском литературоведении в поведении поэта, который мог нарушить покой добропорядочных европейцев своими скандалами и пением «Интернационала», видели протест советского человека против капиталистических нравов. С позиций сегодняшнего дня мы видим, что все намного глубже. Есенин не принимает массовой культуры Запада, возмущается его бездуховностью и стандартизацией жизни, о которой он пишет своему адресату А.Б. Мариенгофу из Остенде в письме от 9 июля 1922 г.: 

«Там, из Москвы, нам казалось, что Европа — это самый обширнейший рынок распространения — наших идей в поэзии, — а теперь отсюда я вижу: Боже мой! до чего прекрасна и богата Россия в этом смысле. Кажется, нет такой страны еще и быть не может. Со стороны внешних впечатлений после нашей разрухи здесь все прибрано и выглажено под утюг. На первых порах особенно твоему взору это понравилось бы, а потом, думаю, и ты бы стал хлопать себя по колену и скулить, как собака. Сплошное кладбище. Все эти люди, которые снуют быстрей ящериц, не люди — а могильные черви, дома их гро́бы, а материк — склеп. — Кто здесь жил, тот давно умер, и помним его только мы, ибо черви помнить не могут (VI, 141—142).

Итак, на примере творчества С. Есенина можно увидеть, как фронтирные явления определяют его поэтические дискурсы, какую функцию играют культурные коды, которые, коррелируя друг с другом, репрезентируют движение и изменение границ мира поэта – культурные, идеологические, эстетические.

 


1Turner F. The Frontier in American History. New York, 1920. (Тернер Ф. Дж. Фронтир в американской истории / Пер. с англ. А.И. Петренко. — Москва: Весь Мир, 2009).

2Febvre L. Frontier: the World and the Concept // A New Kind of History fron the Writings of Lucien Febvre / Ed. by P. Burke. — London, 197; Рибер А. Меняющиеся концепции и конструкции фронтира: сравнительно-исторический подход // Новая имперская история постсоветского пространства / Ред. И. Герасимов и др. — Казань, 2004.

3 Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности //Собрание сочинений. — Т 1. — М: Русские словари. Языки славянской культуры, 2003. — С. 282.

4 От лат. transgrediens, — entis, причастие настоящего времени от глагола transgredi — «перешагивать [через]», «переходить, перебираться» и «выходить за пределы, переступать».

5 Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности. С. 259.

6 Панарина Д.С. Граница и фронтир как фактор развития региона или страны//История и современность. — № 1, март. — 2015. — С. 15.

6 Толстой Л.Н. ПСС в 90 т. — Т. 58. — С. 23. http://publ.lib.ru/ARCHIVES/T/TOLSTOY_Lev_Nikolaevich/_Tolstoy_L.N._PSS9...

7 Есенин С.А. Стихотворения // Есенин С. А. Полное собрание сочинений: В 7 т. — М.: Наука; Голос, 1995—2002. Т. 1. Стихотворения. — 1995. — С. 50. Далее ссылки в тексте с указанием тома и страницы.

8 Воронова О.Е. Сергей Есенин и русская духовная культура. — Рязань, 2002. — С. 385.

9 Там же. С. 386.

10 Мандельштам О.Э. Собр. соч. в 4 т. / Под ред. проф. Г.П. Струве и Б.А. Филиппова. Репринтное издание. — М., 1991. — Т. 1. — С. 66.

11 Там же. С. 70.

12 Наумов Е. Сергей Есенин. Личность. Творчество. Эпоха. — Л., 1973. — С. 238; Чалмаев В.А. Приглашение в весну. (Заметки об образах и «мелодиях» Сергея Есенина)//. Есенин и современность. — М, 1975. — С. 161 —162.

13 Русские ведомости. — М., 1916. — 6 апреля. — № 79.

15 Хомяков А.С. О старом и новом//Хомяков А.С. Дар песнопенья; О старом и новом; Церковь одна; Труженик. —  М., 2007. —  С. 146 – 148.

Vote up!

4

Vote down!

Голосование доступно авторизованным пользователям

Еще на эту тему

Комментарии


До сих пор круче Есенина нет поэта в России!

«Там, из Москвы, нам казалось, что Европа — это самый обширнейший рынок распространения — наших идей в поэзии, — а теперь отсюда я вижу: Боже мой! до чего прекрасна и богата Россия в этом смысле. Кажется, нет такой страны еще и быть не может. Со стороны внешних впечатлений после нашей разрухи здесь все прибрано и выглажено под утюг. На первых порах особенно твоему взору это понравилось бы, а потом, думаю, и ты бы стал хлопать себя по колену и скулить, как собака. Сплошное кладбище. Все эти люди, которые снуют быстрей ящериц, не люди — а могильные черви, дома их гро́бы, а материк — склеп. — Кто здесь жил, тот давно умер, и помним его только мы, ибо черви помнить не могут (VI, 141—142) Разве можно к этому что-то прибавить? И эти еврочерви хотят сожрать Россиию! Хуже них только доморощенные либеральные опарыши,греющиеся в западном навозе.

С интересом прочитала и этот очерк Валерия. Очень близкое мне восприятие Есенина. Многие как-то так пишут о Поэте, будто навязывая мнение, что человеком он был мечущимся из крайности в крайность (спасибо- хоть никто не отрицает бескрайней любви к России). При всей сложности характера Сергея Александровича, вижу его как личность гармоничную, расширяющую границы восприятия, но не теряющую себя. А в отношении веры- кому из нас неведомы периоды разуверия , но это отнюдь не оголтелый атеизм, исходящий из чрезмерного самомнения и зазнайства, а поиски Бога. Гармоничен Сергей Есенин и в сложных сплетениях-противостояниях - цивилизация-культура. Цивилизация в данном понятии- как некие плоды прогресса. Почему-то до наших дней идет это противоборство, ну никак не удается человечеству в большинстве своем соединить внутренне, Есенину же "современность" совершенно не мешала быть исконно-русским. Уверена, что живи он сейчас, были бы у него и айфоны-айпады, и все технические средства, необходимые для творчества-работы, но это не мешало бы слышать гармонь, полевой ветер и шепот лесов, любить Россию, любить женщину и быть любимым - быть Русским Поэтом.
наверх